2015-falling-MBbook.jpg

ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ

Ещё одно предисловие​

Прошу прощения за бесцеремонное вмешательство в священный и интимный ритуал чтения, однако эта повесть требует отдельного предисловия.

 

Она была написана в далёкие годы ссылки в южно-монгольскую часть пустыни Гоби, фрагменты которой описаны в предыдущей истории сборника “Славянские танцы».

Писателем я тогда себя вовсе не считал, хотя потребность что-то сказать, и даже крикнуть людям, так и рвалась наружу. Круг слушателей, правда, был весьма ограниченным...

Оказавшись засасываемым в безделье и пьянство никчемных армейских будней, я отчаянно барахтался в попытках спасти свою индивидуальность: выучился играть на гитаре, сочинял песни и стихи, рисовал тушью и гуашью, усиленно занимался никому не нужными тогда иностранными языками.

Одним из способов приятного интерактива с английским стал процесс перевода случайно подвернувшегося бестселлера Гарольда Роббинса «Dreams Die First», над которым я самозабвенно корпел в любое свободное и несвободное время.

 

Несмотря на то, что наш разведывательный батальон и без того размещался у самой границы с враждебным тогда Китаем, нас дважды в год надолго выгоняли на так называемое «боевое дежурство» в совершенно голую пустыню на нейтральную полосу, где по замыслу стратегов Генерального Штаба мы могли ещё бдительнее перехватывать радиопереговоры коварных супостатов.

Не слышали мы в эфире ровным счётом ничего. Китай уже который год занимался грандиозными экономическими реформами, его армия была сокращена и отведена от границы, в то время как на Советской стороне бездарно ухались колоссальные средства на наращивание истерии и ненужных военных мышц, частью которых были и мы – офицеры, ни на что тратящие свои юные жизни. Лишним будет сказать, что осознание этого абсурда вело к бесконтрольному применению алкоголя и прочим злоупотреблениям молодыми силами и здоровьем.       

Каждый день «боевого дежурства» начинался с организации поисков свежего верблюжьего дерьма, которому к вечеру, высушившись на «буржуйках» в солдатских палатках, предстояло переродиться в благородный кизяк, согревающий господ офицеров в процессе глубокомысленного поглощения самогона и перекидывания замусоленными картами. В стоящих крУгом солдатских котелках дымилось мясо диких коз, безжалостно вычеркнутых в течение дня из Красной Книги с помощью старого друга Калашникова и проворного БТРа.

Я отнюдь не пренебрегал всеми этими немногочисленными, хотя и неправедными увеселениями, однако скоро товарищей офицеров стали обижать попытки моего уединения с книгами и словарями. В объяснительных целях пришлось прочесть им несколько страниц своего перевода. Такого эффекта не мог предвидеть и сам старик Гарольд!

Меня немедленно освободили и от сбора верблюжьего дерьма, и от дежурств в наушниках, во имя того, чтобы каждым вечером выслушивать переведённые мною за день страницы лихо закрученных сюжетов Роббинса.

Однако настал вечер, когда прочтя заключительную фразу романа, я закрыл толстую тетрадь и с облегчением сказал: «Конец!»

- Как это... конец?! – раздались возмущённые голоса. – Ты, это, вот чего: давай что хочешь делай, но чтобы завтра был новый роман! А если нечего переводить – сам пиши.

И я задумался.

А почему бы действительно не написать то, что я САМ хотел бы почитать? Чтобы было и интересно, и по возможности не глупо? Скрестить, так сказать, беллетристическое удальство Роббинса с глубинным психологизмом Достоевского?...

 

...ПисАл я дни напролёт, а на ежевечерние литературные чтения в нашу палатку и вокруг неё собирался весь отряд, включая даже стоявших на постах часовых. Гнать их обратно на посты было некому.

Образы просветлённых офицерских ликов, под потрескивание дымящего кизяка внимающих каждому придуманному мною слову, начисто забыв про самогон и преферанс, наверное навсегда утвердили меня в убеждённости, что мой удел – это узкая и извилистая тропинка литератора, развешивающего на своём пути давно известные всем слова в каком-то новом и никому доселе неведомом порядке.

 

С тех пор прошло уже очень много лет. Я стал писать совсем по-другому, но по-прежнему питаю странную нежность к этому своему первому творению. Надеюсь, что и вам сей юный амбициозный опус покажется небезынтересным.

 

мб

“…И cострадая, сердце Всевышнего

остаётся твёрдым.”

 

Г. Бёлль

(«Бильярд в половине десятого»)

         Кто утверждал, что если Бог желает наказать человека, он лишает его разума? На самом-то деле Господь не даёт нам ума исключительно из гуманных соображений. И потому труднее всего на Земле приходится истинно разумным людям, ибо невозможно чувствовать себя счастливым, видя и понимая суть творящегося вокруг, сущность живущих рядом, а главное – себя самого.

         Разум на самом деле – страшнейшее наказание. Как невыносимо жить под грузом осознания ничтожности своей жизни и жизни человечества вообще! Чаще всего, люди не могут понять этого вовсе, и умирают со слезами жалости расставания с “великим счастьем - жить”, или со слезами умиления и гордости за “достойно и счастливо прожитую жизнь”…

         Я умру без слёз. Я бы спокойно умер хоть сейчас, или завтра, или через год - мне все равно. Но я, к сожалению, знаю, что буду жить еще 28 лет, 2 месяца, 6 дней, 21 час и 4 минуты. Я знаю всё, что со мной за это время произойдёт, каким я буду в любой из моментов моей предстоящей жизни. Нет, я не провидец в полном смысле этого слова. Просто Господь наказал меня, дав мне возможность понять, кто же я такой на самом деле, а всё остальное до смешного просто.

         Всё началось с того дня, когда я встретил Криса. Вернее, Крис встретил меня, ибо встреча эта была предрешена заранее, и предрешена она оказалась отнюдь не мной...

* * *

В тот вечер я вымотался как никогда. День не заладился с самого утра. Я проспал и на работу помчался без завтрака и небритый. Как назло оказалось, что меня уже давно ожидает шеф.

Нам с Дэнисом была поставлена задача объехать все подразделения фирмы, собирая совершенно бесполезный, с моей точки зрения материал. Я попробовал было возразить, однако под ледяным взглядом шефа умолк на полуслове.

К стыду своему должен сознаться, что шеф действовал на меня гипнотически – может быть оттого, что я не видел в нём ничего человеческого. Я вообще не видел его в ином виде, кроме как сидящим за своим необъятным зеркально-полированным столом, который отражал верхнюю половину туловища: две головы, две пары массивных очков, четыре тщательно ухоженные руки и один взгляд – презрительный, холодно-ироничный, исходящий неизвестно откуда, даже когда он сидел, уткнувшись в бумаги, похожий на карточного короля козырной масти.

Величественность кабинета скрадывала размеры, и я даже не знаю, был ли он коротышкой или великаном. Свиньей, однако, он был изрядной.

Пока я наспех брился в туалетной комнате, водитель то и дело сигналил под окном, и, как я ни старался не торопиться, он своим занудством вывел меня из себя, так что я исцарапал бритвой всю свою физиономию.

Даже Дэнис, который был по существу единственным в фирме человеком, к которому я питал по-настоящему дружеские чувства, в тот день оказался совершенно невыносимым: он до самого вечера одолевал меня восторженными рассуждениями об идеале женщине и о том, как тот воплотился в образе его невесты. Я несколько раз пытался перевести разговор на более фривольные темы – вопрос добродетели современных девиц меня ничуть не занимал. Однако унять влюбленного Дэниса оказалось невозможно, и его вдохновенные интонации долго действовали мне на нервы.

К вечеру, окончательно одурев от одинаково вежливых физиономий во всех приёмных, одинакового по отвратительности кофе и несметного количества сигарет, выкуренных, чтобы заглушить голод, я наконец отпустил Дэниса к его высокоморальной невесте и с кучей бумаг отправился обратно в офис. Водитель любезно попытался заменить мне общество Дэниса, также заведя разговор о женщинах, однако в несколько ином ракурсе, но я, рассвирепев, посоветовал ему использовать бензин в качестве дезодоранта полости рта, и он обиженно замолк.

Зашвыривая бумаги в сейф, я с блаженством подумал, что сейчас заеду в уютный ресторанчик с названием “Подветренная Сторона” в двух кварталах отсюда и закажу… Я не успел решить, что же я закажу, как на селекторе засветилась лампочка, и ровный голос Эвелин – секретарши шефа – сообщил, что шеф ожидает меня. Я только чертыхнулся в ответ. Лампочка равнодушно погасла.

Эвелин полностью отвечала стандартам секретарши такого шефа как наш. Этакая длинноногая, выхоленная кошка с безупречно-журнальной внешностью и бесстрастным видом, словно дающим понять, что не родилось ещё на Земле мужчины, достойного воспользоваться её головокружительными прелестями. Для шефа она, естественно, делала милостивое исключение, за что регулярно получала прибавку к жалованию.

Но если сказать совсем честно, Эвелин просто сводила меня с ума. У меня вообще дурной вкус на женщин: почему-то привлекает изысканная развращённость, а уж этого у неё было с избытком.

Я зашел в приёмную с непринуждённой улыбкой, которая тут же стала принуждённой, едва Эвелин взглянула на меня надменным взором.

- Господин Гексли занят - у него важный телефонный разговор. Он просил передать вам, что ждёт письменного отчета по сегодняшним документам через час, - словно дикторша с телеэкрана возвестила она, делая к концу фразы слегка вопросительную интонацию, будто недоумевая, почему это я до сих пор стою перед ней, а не умчался выполнять распоряжение.

- Бог мой, к чему такая спешка? Там нет ровным счетом ничего интересного! Завтра с утра…

- На завтра господин Гексли даёт вам выходной, - прервала меня Эвелин, - А то, что это кажется неинтересным для вас, не означает, что материал не представляет интереса для фирмы.

Она снисходительно взглянула на меня, еще раз давая понять, что разговор окончен. Но во мне словно чёрт проснулся. Я обошёл журнальный столик и уселся в кресло напротив неё.

- Кошмарный денёк, милая Эвелин, - пожаловался я, доставая сигареты. - Так хотелось украсить хотя бы вечер, пригласив тебя поужинать со мной…

От её взгляда сам Соломон, царь иудейский, наверняка стал бы до конца дней своих жалким импотентом.

- Меня зовут мисс Огенбрайт, и я попрошу вас здесь не курить. И последнее: когда пытаетесь любезничать с женщинами, советую предварительно застёгивать пуговицы на брюках!

В себя я пришёл уже за дверью.

 

* * *

 

Работёнка, которой оделил меня шеф, была сущим наказанием. Терпеть не могу этого бездумного выписывания, переписывания, пересчитывания… Впрочем, моя работа вообще тяготила меня, да и справедливости ради сказать, я не был создан для неё. Анализировать, принимать решения, оперировать подчинёнными – вот в чём я чувствовал свое истинное призвание! Но для этого было необходимо сделаться как минимум начальником отдела, а на это в ближайшее время не было никаких шансов.

Отдел возглавлял старина Тибо – в сущности безобидная старая задница – служивший в фирме чуть ли не со дня её основания. Сотрудники отдела работали спустя рукава, однако отчёты, составляемые стариком, каким-то непостижимым образом устраивали руководство. Похоже было, будто весь отдел держат лишь благодаря Тибо и скорее разгонят всех нас, чем намекнут ему о заслуженном отдыхе. Казалось, что пережить его не было шансов даже у Дэниса – самого молодого сотрудника отдела. Однако работники любили старика за незлобивый нрав и терпимость, так редко встречающуюся у людей его возраста.

…Через полтора часа я наконец закончил нудную писанину и, с отвращением поставив точку, понес отчёт шефу. Открывая дверь в приемную, я внезапно вспомнил дружеский совет Эвелин, и рука непроизвольно дернулась к молнии на штанах. Исписанные листы разлетелись по всей комнате. Эвелин посмотрела на меня с жалостью.

- Шеф уже ушел и передал, чтобы вы оставили свой отчет у меня, - с едва сдерживаемой усмешкой сказала она.

- Так какого же дьявола… - начал я растерянно и вдруг расхохотался. Достойное завершение удачного дня!

 

         Как и следовало ожидать, мой любимый ресторан уже закрывался, поэтому я даже не стал останавливать машину. Больше по дороге домой ничего путного не было, и мне пришлось свернуть на Мэйпл Авеню. На ней тоже не оказалось ничего подходящего, и я в отчаянии отправился на Маковый Бульвар. Рестораны там кошмарно дорогие, но ведь надо же было дать себе расслабиться после такого денька.

         Чтобы не объезжать десять кварталов, я свернул в незнакомый переулок, рассчитывая перебраться на Клоувер Стрит, а оттуда на бульвар, но извилистая дорога повела наверх и в сторону, и вскоре я потерял представление, в каком направлении еду. Повернув на какую-то парковую аллею, мрачную, почти неосвещённую, я медленно поехал по ней, пытаясь сориентироваться. Вокруг не было ни огонька, под колесами шуршали мокрые кленовые листья, и на мгновение мне стало не по себе. Я оглянулся и вдруг увидел почему-то сразу незамеченные тускло светящиеся буквы в глубине парка: Бар “Гефсиманский Сад”. Помнится, я усмехнулся тогда. Знал бы я, над чем смеюсь…

         И мне вдруг показалось, что ничего не может быть лучше в эту промозглую погоду, чем усесться в углу за столиком, уютно окутанным полумраком бара, заказать настоящей русской водки и достать сигарету. Не колеблясь, я развернул машину. В конце концов моим дорогим шефом мне пожалован на завтра выходной.

         Уже спускаясь по ступенькам в согревающие запахи дыма и спиртного, в мягкие звуки музыки, я вдруг совершенно отчётливо ощутил приближение какой-то долгожданной встречи.

         Крис сидел за одним из столиков. Я сразу понял, что он дожидается именно меня, однако направился к нему не совсем уверенно. Но от одной его улыбки все тяжёлое, накопившееся в душе за этот день, сразу улетучилось, вся досада, неуверенность, ощущение загнанности – всё исчезло, растаяло.

- Привет, - негромко произнёс он. - Устал?

.....................................

КУПИТЬ КНИГУ
ВАША ЛЕПТА
Порекомендуйте друзьям

После покупки книги в электронном формате, файл будет выслан в течение нескольких часов.

Пожалуйста, укажите название произведения, свой email и нужный вам формат

(PDF, EPUB или MOBI) на: bajenov@msn.com

© 2018 Mikhail Bajenov. Created by www.AelitaArts.com

  • Black Facebook Icon